Перечитываю книгу Павела Шумилова "Иди, поймай свою звезду" из серии "Слово о Драконе", эх... вот умеет человек красиво писать:



- Но не во всех же фильмах драконы отрицательные, - не соглашается со мной Тонара.

- Точно. Я играл и положительных. В одном - не помню, как называется - мне было приказано стеречь похищенную принцессу. Разумеется, я в нее влюбился, спас, вернул домой и защищал ее королевство от всех напастей. За что был отравлен и скончался в страшных муках. Принцесса оплакивала меня до конца фильма и даже назвала сына в мою честь. Позднее, при монтаже, сына вырезали. Но самое жуткое - это участие в батальных сценах. Представьте, мы с каскадерами размечаем площадку, вымеряем каждый шаг, чтоб не раздавить актеров, восемь раз репетируем. И вот съемка. Мотор! Начали! Батальная сцена в разгаре. Огонь, дым! Каскадеры дерутся на мечах, падают убитые. Но там, куда надо упасть, горит греческий огонь. Разумеется, каскадер не хочет в греческий огонь. Падает рядом. Но я-то этого не знаю. С моего места этого не видно. Вот мне дают старт, я несусь закусив удила. А тут лежит он. Думаете, я хочу в греческий огонь? Распахиваю крылья, и тут же получаю две горящие стрелы в перепонку. Теперь я играю просто талантливо. Все вокруг это чувствуют и уступают дорогу. Даже убитые. Какой-то лопух сбивает свет и третью камеру. Мой всадник вылетает из седла и падает в гущу врагов. А съемка идет. Я должен спасти эпизод. И я спасаю его. Возвращаюсь за всадником, расшвыриваю статистов, получаю мечом по уху, но все-таки вытаскиваю своего наездника из свалки. Нельзя же, в самом деле, допустить, чтоб главный герой погиб в начале фильма. Что в результате? Меня обвиняют во всех смертных грехах. Я сорвал съемку, я повредил аппаратуру. Мне только варанов играть. Нет, динозавров безмозглых. Калек по интеллекту. Коллег, то есть. Но в фильм идет именно мой дубль. Мы берем массу призов по всем номинациям. Особенно - за яркость эмоционального фона. Ярость у нас - настоящая ярость, страх - такой, что девочки в трусики писают. Боль - подлинная, самая что ни на есть настоящая. Мечта мазохиста. И все это - из моего эпизода. Того, что в этот фильм не вошло, еще на два фильма хватило. Думаете, мне хоть одного золотого люпуса дали? Нет! Я недостоверно погиб в схватке с боевым слоном. Слон такой медлительный. Дураку ясно, что я поддался.

Драконы слушают затаив дыхание. Даже перестали хрустеть чипсами из сушеных медуз. Их глаза горят в темноте звездочками, в них пляшут отблески голограммы костра. Конечно, настоящий костер был бы лучше, но дров на Уродце нет.

- Но в одном фильме я играл с удовольствием, - распускаю перед молодежью павлиний хвост. - Жаль только что фильм был маленький. Капустник, который высмеивал моду на фильмы о рыцарских подвигах и круглых столах. Представьте, скачет могучий рыцарь, весь закованный в железо. Грохочут копыта богатырского коня. Развевается за плечами плащ. Вот он останавливается у пещеры и кричит:

- Чудище поганое, выходи на смертный бой!

Из пещеры высовываюсь я. На голове - колпак повара, на груди - грязный передник, в лапе - поварешка.

- А может, не надо? - спрашиваю я. - Может, в гости зайдешь, отужинаешь. Детям про рыцарские подвиги расскажешь? - глажу старшего сына по головке.

- Не бывать таковому! - настаивает рыцарь. - Готовься к бою, мерзкое чудовище!

- Слушай, добрый человек, у тебя дети есть?

- Двое.

- И у меня двое. Детей хоть пожалей. Сиротами оставишь. Давай миром решим.

- Последний раз глаголю: выходи на честный бой, чудище поганое!

- Ну, на честный - это еще куда ни шло, - уныло отзываюсь я. Снимаю колпак, фартук, напяливаю на голову рыцарский шлем. Поднимаю с земли щит размером с небольшое озеро, достаю меч кладенец - пятиметровую стальную оглоблю, задумчиво смотрю вслед удаляющемуся облачку пыли.

- Да ну его, этот честный бой, - объясняю детям. - Пусть думает, что я испугался. Ужин остывает, а я что, обязан за ним по всей долине на задних лапках бегать?